А.В.Сидоров (Дорсо)
Метафора, сенсибилизация, синестезия:
общий естественнонаучный фундамент
данных когнитивных процессов

Расширенная версия статьи для сборника, составленного по тезисным материалам выступлений
на международной научно-практической конференции «Галеевские чтения»
 

Все — возможно. И возможно, что ничего нет,
поэтому мне нужно дотрагиваться рукою до заборов, стен, деревьев.
Это несколько успокаивает. Особенно если долго бить кулаком по твердому,
убеждаешься, что оно существует.
М. Горький, "О вреде философии"

 

Опорные теоретические обоснования

Синестезия в любом из современных определений представляет собой нечетко определяемый сплав физиологии и образности, необходимости и творчества, личного и социального. И речь в данной работе отнюдь не идет о специфической (эксплицитной или рефлекторноподобной) синестезии, но исключительно о синестезии когнитивно-познавательного типа, основе художественного творчества и эстетического восприятия. При этом точкой отсчета является именно самый процесс создания новой синестетической образности с её авторскими особенностями и культурными детерминантами.

По мнению проф. Б.М.Галеева опорные теоретические обоснования, используемые для успешного понимания синестезогенеза, должны быть максимально междисциплинарными. Более того, его строго дифференцированная трактовка этого феномена опиралась на кросс-культурный принцип. Так, среди прочего, определение Б.М. Галеева включало следующие положения:

«3. Наиболее распространенные синестезии ассоциативного происхождения (норма явления), общезначимые для людей, пребывающих в единых природно-социальных условиях (и зафиксированные в обыденном языке).

4. И, наконец, синестезии, продуцируемые в ранге преднамеренных межчувственных сопоставлений в творческом, художественном процессе (индивидуального происхождения, они предназначены и могут служить для общего пользования, ибо опираются на опыт естественного функционирования, по п. 3).» [1] (курсив - мой, А.С.-Д. )

Далее, Б.М. Галеев делает важный вывод о том, что «изучение любого конкретного проявления синестезии невозможно без учета культурного контекста», добавляя при этом, что «Забвением этого, кстати, и объясняется полное равнодушие к синестезии как недостойной внимания в современной отечественной психологии (скрывающей за этим свою беспомощность перед сложным явлением психики), и патологизация синестезии, в том числе художественной, у части зарубежных коллег (подверженных позитивистским настроениям)». [2] (курсив – мой, А.С.-Д.)

Подчеркну, что вышеприведенная цитата не выступает собственно против естественнонаучного метода, а лишь против утрированного его применения со стороны психологии, представители которой зачастую универсализируют свои выводы вопреки культурным реалиям или даже склонны патологизировать произвольно-образную (имплицитную) синестезию, игнорируя её общезначимую познавательную роль.

Кроме того, в другой своей работе Б.М. Галеев настаивает на том, что «изучение психологических (!) оснований синестезии невозможно без привлечения арсенала филологической, искусствоведческой и философско-эстетических наук», также указывая на то, что «очевидна плодотворность включения самих нейрофизиологических методик в комплексный инструментарий исследователя синестезии, очевидно и то, что любой психический акт, вплоть до самых высших и сложнейших, имеет свое нейрофизиологическое проявление. Более того, именно поэтому и именно эти новые методики должны и смогут, по нашему мнению положить конец наличествующей путанице …» [2] (курсив - мой, А.С.-Д.). Такое мнение, на мой взгляд, в совокупности своей является предостережением от изоляционизма и формализаторства наук, с одной стороны, а с другой – призыв к синтезу методов, к строгости междисциплинарного подхода и к более точному разделению кажущегося на первый взгляд единого предмета исследования (синестезии неврологического и творческого характера).

Именно этот принцип – строго поэтапный учет взаимодействия средового влияния, культурной ситуации и естественных функциональных проявлений – лежит в основе антропологии синестезии, а один из её ведущих теоретико-методологических ракурсов – нейрофеноменология – включает в себя исследование диалектического сопряжения среды (культуры) и организма на уровне формирования ментально-сенсорного опыта. Стоит заметить, что сам Б.М.Галеев в своем анализе синестезии во многом ссылался на возможные психологические и физиологические основания (гештальт-психология, ассоцианизм, учение о рефлексах и т.д.), не ограничиваясь субъективностью рамок теоретической эстетики. В силу этого кросс-культурный подход, нейрофеноменология и биосемантика представляют собой логическое продолжение выбранного Б.М. Галеевым комплексного, интегративного (нейроантропологического) подхода.

В здравом своем приложении естественнонаучные методы не отнимают у человека ни потенциала творчества, ни свободу самовыражения, а лишь высвечивают их новые условия путем поиска определенных закономерностей, тем самым только расширяя радиус творческого жеста. Существуют лаборатории и исследователи, вскрывающие механизмы креативных процессов, образности, аффективной деятельности, воображения и т.д. В таком понимании новые творческие шаги невозможны без последующих «витков» познания и исследовательских проникновений, подтверждающих или опровергающих наши эмпирические интуиции и рациональные заключения посредством проверок в действии и материальном проявлении. Сегодня нейрофеноменология и антропология синестезии имеют долгую школу чужих ошибок и массу возможностей не стать утилитарно-механистическим приемом, низводящим психику до примитивных шкалирований и жестких корреляций. Как я подчеркиваю в данной работе, мой метод в применении к когнитивной синестезии заключается в установлении взаимных ограничений между объективными методами и субъективными переживаниями. Такой метод с основе своей не прописывает, а описывает феномены человеческой психики, выявляя наиболее очевидные закономерности их формирования и функционирования, и ни в коем случае не претендует ни на догматическое определение их личного, осмысленного заполнения, ни на отказ в трансценденции выявленных с его помощью границ.

В свою очередь, применяя метод анализа ассоциаций и метафор, сам Б.М.Галеев характеризует синестезию как «проявление невербального мышления» [2], связывающее кросс-модальные явления по структуре или качеству, и продуктивно выделяет результаты такого проявления в огромной массе литературных произведений. Таким образом, синестезия силами Б.Галеева утрачивает поверхностный флер экзотизма и получает место в арсенале явлений психики каждого человека. Однако, описательность ассоциативной теории в сочетании с пониманием психики как «отражения реальности» неизбежно ведет не только к атомистическому пониманию сенсорно-перцептивной сферы (т.е. дробных перцептов – «квалий»), но и к эпифеноменолизму (т.к. основные процессы происходят «в подсознании»). Объяснению синестезии также препятствует недоопределенность используемых в ассоциативной теории понятий «качество», «впечатление», «смысл» и т.д.

Основная мысль данной работы в том, что в контексте понимания метафоры как фундаментально продуктивной, творческой деятельности человека («примат продуктивности метафоры») синестезию как частный случай метафоризации более логично на данном этапе рассматривать не в качестве совмещения априори существующих образов, принадлежащих разным модальностям, или переноса по структуре или качеству, а в качестве расширение общего чувственного взаимодействия с определенным предметом или явлением за счет порождения в представлении об этом предмете дополнительных элементов иного структурно-сенсорного модуса (эндогенного изменения контуров сенсибилизации). В отношении конкретного предмета восприятия подобного рода активное изменение доминант сенсорного структурирования может представлять собой новообразование, тесно сопряженное со сменной когнитивных парадигм, включающих данный предмет (т.е. ре-категоризацией или «сдвигом рекурсивности»), что и складывается в инсайтное впечатление. Данное явление, до сих пор трактовавшееся как эмерджентное, тем не менее, может следовать определенной логике, основывающейся на выявляемых эмпирических границах и обладающей некоторой предсказательной силой.

Нейрофеноменология – один из альтернативных эвристических ракурсов, способных, по мнению многих исследователей, пролить свет на некоторые механизмы сознания [4]. Вкратце его суть заключается в диалектическом взаимопрониковении интроспективных наблюдений и объективных методов изучения нервной деятельности. С опорой на телесно-инкорпорирующий подход в эпистемологии (embodied cognition) нейрофеноменологическая парадигма направлена на упорядочивание рефлексируемого субъективного опыта путем получения опровергающих или подтверждающих данных средствами нейрофизиологии и психологии. В теоретических положениях М.Мерло-Понти, во многом вдохновивших проекты как нейрофеноменологии, так и инкорпорированной эпистемологии, метафора положительно рассматривается как основной механизм познания, а чувственная сфера психики (умышленно понимаемая как изначальное единство мышления и сенсорики) представляет собой неразделенную априори на отдельные модальности телесную погруженность в мир [6]. Перцепция с этих позиций трактуется не как идентификация предзаданных качеств истинно существующих объектов материального мира, находящегося где-то «во вне», а как порождение субъективного образа собственной активности по отношению к среде, которая принимает определенную структуру на стыке возможностей и границ организма [5], [7].

Другим важным элементом интерпретации психических процессов (памяти, образного мышления и тд.) становится понятие сопряжения организма и среды (contingency), согласно которому, в частности, символ и его изменение (символическое мышление) коррелирует с динамикой активности индивида в ситуации и обратного влияния ситуации на индивида (циклы многопланового сопряжения) [7], [8], [15]. Познание представляет собой активный процесс, направляемый, но не ограничиваемый не только семантико-синтаксическими структурами языка (как пример символической регуляции внимания), но и в равной степени другими эмпирическими рамками [9].

Таким образом, в данной работе понимание метафоры (или когнитивно-символической интеграции любого типа, включая интерсенсорную) смещается с узко семантического анализа до естественнонаучного, биосемиотического измерения и понимается не как художественный троп или фигура речи, а как (телесно-)когнитивный конструкт [9], являющийся частью интегративных процессов субъективного опыта, суть которых все же больше в избыточной продуктивности, чем в механической «сумме слагаемых». Кроме того, для генерации такого рода конструктов могут быть применены как вербальные средства, так и семиотические системы любого порядка (музыка, запахи, жесты и т.д.) [10], рассчитанные на выражение широкого (по сути, градуального) смыслового спектра: от эпитетов до развернутых аналогий [13].

В качестве конкретных прикладных теорий в данной работе используется Системная Модель Перцептивных Символов (Perceptual Symbol System) Л.Барсало [11] и концепция нормативных новообразований ментальных феноменов (normative emergence) М.Бикхарда [12]. Первая дает представление о ментальных образах как о способах моделирования субъективного опыта, вовлекающих те же сенсорные системы, что и в момент непосредственного соприкосновения со средой. Так, нейрофизиологические эксперименты Л.Барсало показали, что мыслительные процессы ре-активируют зоны головного мозга соответствующие сенсорному содержанию производимых операций [11], что в определенных пределах может указать на нейрофизиологические переменные, соответствующие переживаемой перцептивной (т.е. и синестетической) образности. В свою очередь, представление о новообразовании ментальных репрезентаций по Бикхарду позволяет указать на динамику появления нормативных представлений (репрезентаций), формирующих в сознании адекватно-прагматические (действительные или вероятностные) связи сопряженности человека и среды [12].

Общим основанием между данными теоретическими построениями и эмпирическими моделями является то, что все они, в той или иной степени, подчеркивают интерактивизм между ментальной сферой человека и средой, а также навыкоподобный (нормативизирующий) принцип когнитивной активности, при этом они рассматривают мышление (и шире – любой познавательный акт) как действие, выражающее самоорганизующий и самоограничивающий системный принцип на биологическом уровне, а сознание – как процесс генерации онтологических новообразований. Кроме того, принятые в данной работе положения отрицают наличие строгой границы между мыслительными стратегиями и сенсорно-перцептивным и телесным опытом, т.е. пытаются преодолеть противоречивые представления о сознании, укоренившиеся в дуализме и наивном реализме [5].

В таком контексте когнитивную метафору следует рассматривать не как совмещение двух образных планов на основании общего качественного впечатления (данный результат вторичен и является иллюзией рефлексии post factum), а как активное новообразование, ре-автоматизирующее навыки сопряжения (включая их сенсорно-перцептивные аспекты) и, тем самым, порождающее новый способ вероятного действия (представления) по отношению к конкретному предмету восприятия [14]. Среди прочего, это положение доказывается тем, что активный процесс метафоризации должен опираться на контекст в более значительной мере, чем на значение конкретных информативных единиц (образов, звуков, слов и т.д.). При этом усваиваемая единица выражения (например, «переносимое» описание) утрачивает свою номинативную четкость («красный звук» трубы без нового, уточняющего контекста не может стать краснее или малиново-красным), что может указывать на то, что новообразованное отношение к предмету или явлению семантизируется изначально от общего (зрение) к более частному (цвет) и далее – к конкретному (красный).

Дополнительным опровержением классического понимания переноса или совмещения при метафоризации, в том числе и в отношении синестетической, является её однонаправленность, - один из признаков, раскрывающих ситуацию, в которой само порождение метафоры не опирается на сравнение, но представляет собой самостоятельное явление когнитивного порядка (т.е. соответствует творческому порождению смыслов-ощущений). Действительно, если основной движущей силой порождения метафоры являлось бы сопоставление качеств или структур, то в этом случае направленность такого сопоставления имело бы равносильную возможность, т.е. результат метафоризации был бы двунаправленным с потенциально одинаковым эффектом. Однако это не так. Например, выражения «Катастрофа вызвала эффект домино» неравнозначна бессмысленной без дополнительного контекста фразе «Эффект домино был результатом катастрофы». Аналогичным образом буквенно-цветовые метафоры А.Рембо невозможно реверсивно переиначить без утраты изначального смысла: «Черный - А, белый - Е, красный - И, зеленый – У и т.д.». Это является одной из причин, по которой сопоставление двух образных планов по качеству недостаточно для объяснения однонаправленности метафоризации, в данной же работе исключительная однонаправленность метафор соответствует выходу за пределы эпистемной рекурсивности («тавтологичности мышления») т.е. активному, творческому порождению новых смыслов.

Еще раз подчеркну, что такая трактовка концептуальной интеграции оставляет за результатом метафоризации возможность семантической размытости, потенциализирующей «многоаспектности», (уточняемой практикой в последующих циклах сопряжения), расхождения в смыслообразовании и смыслоусвоении и наличие у неё вероятностного прагматического характера [13]. Относительными, т.е. оцениваемыми a posteriori остаются степень творчества такой интеграции, её масштаб («интегративный разброс») и прочие аксиологические характеристики. Тем не менее, в свете изложенных положений синестетическая метафоризация приобретает потенциал для нового способа анализа, который, сужая рамки детерминант, может указать на некоторые закономерности и мотивировки.

Социо-культурные детерминанты синестетической интеграции

Познавательная активность человека постоянно погружена в определенный контекст [5]. Культура, особенности среды и организм находятся во взаимоопределяющей и многоплановой сопряженности.
При этом понятие «организм» утверждает потенциальность материального контакта человека со средой, но подчеркивает его до-когнитивный характер [6] (т.е. исключает элементы динамики и результативности, которые подразумеваются в русском вводящем в заблуждение своей многозначностью термине "телесный опыт"). Циклы такого культурно-средового взаимодействия проявляются в нормативных репрезентациях сознания, играющих на первых этапах образования вероятностно-адаптационную функцию. Если пробные (точнее: вероятностно-телеологические) образования, являющиеся результатом спонтанно-продуктивной деятельности психики человека, оказываются индивидуально и социально выгодными, то они закрепляются в виде элементов образа мира (мифологем, идиологем и т.д.).

Четче всего такое поисковое смыслопорождение проявляется в концептуальных метафорах, контекстная обусловленность которых всегда перекрывает по своей продуктивности закрепленное вербальными практиками лексико-семантическое значение. Среди формообразующих аспектов, определяющих и ограничивающих концептуальную интеграцию, можно выделить, по крайней мере, пять: содержательно-идиосинкразический, дифференциально-прагматический, аспект когнитивно-физиологического предпочтения («стиля»), социально-нормативный и контекстно-нормативный аспекты (тематическая адекватность) [15].

Все перечисленные аспекты выделены весьма условно, и, взаимно пересекаясь, так или иначе, касаются синестетической разновидности концептуальной интеграции. Однако стоит предположить, что наиболее доминантными из них в сфере чувственной интеграции, являются аспект когнитивно-физиологического предпочтения (авторский стиль познания, сенсорно-телесная проекция его образности) и социально-нормативный (аспект «объяснительной силы» или приемлемости и понятности используемых образных приемов). Как можно заметить первый аспект непосредственно определяет характер синестетических образов по п.4 в приведенной мной цитате работы Б.М.Галеева в начале данной статьи, а второй аспект – п.3. Для уточнения сенсорно-когнитивных особенностей проявления синестетической интеграции в определенной культуре обратимся к антропологии сенсорных систем и антропологии синестезии.

Антропология синестезии (берущая начало в антропологии сенсорных систем [19]) исходит из того, что синестетическая интеграция разворачивается в пределах иерархии сенсорно-когнитивного опыта (сенсориума), обусловленной культурными практиками. Многие исследователи (Clive Cazeaux, Hans Jonas, Anthony Steinbock [16] и др.), рассматривающие чувства с точки зрения феноменологических качеств ошибочно принимают за естественную данность их условное деление в западной (эмпирической) философии и психологии. Сенсориум представляет собой не столько деление субъективного опыта каждого из представителей данного этноса, сколько общекультурные ориентационные доминанты внутри физиологически доступных сенсорных систем. От одной культурной ситуации к другой сенсориум может быть по-разному поделен на качественные ориентационные срезы. Так, в телесно-тактильной сфере может быть более или менее выражены такие отдельные характеристики как баланс-гравитация, речь и звуки среды, высота и/или расстояние, цвет или фактура и проч. Условно, каждая такая модальность (или перцептивно-качественный модус – см. об этом далее) в той или иной культуре получает определенную нагрузку – интенсивность и дискретность при контакте со средой и степень информативности этого типа проявления адаптационных механизмов для конкретного социума. Более того, чем дискретнее такая ориентация, тем меньше в данном перцептивном модусе (или модальности) непосредственных, безусловных соответствий, но тем больше, в силу этого, может быть его символическая емкость. В силу адаптационного опыта каждый модус может характеризоваться устойчивым качеством («Видеть – значит верить» или «Нутром чую»), а дифференциальные тенденции (differential experiential focus) могут определять стабильные векторы совмещения модальностей или модусов – векторы предпочтения [15]. Этим, например, можно объяснить, почему в западной науке столь избыточно проработано понятие «цвето-музыка», а не «вкусо-танец» или иные модусные соотношения (а также бесчисленные вариации проектов по цвето- и фоно-семантике и почему «А – красная», а не кислая и/или мохнатая на ощупь).

Таким образом, можно предварительно заключить, что само определение синестезии как совмещения образов нескольких модальностей по принципу общего впечатления носит узко культурный характер, так как, во-первых, универсализирует деление на модальности и символические системы (категоризации), принятые в западной цивилизации, и, во-вторых, ставит во главу определения также весьма условное понятие «впечатления». То, что можно было принять за синестетический образ в одном историко-культурном контексте, может не являться таковым в другом. Так, графемно-цветовые образы Рембо даже по сегодняшнему классическому определению нельзя трактовать как синестетическую интеграцию, так как в них задействована только одна «модальность». (Синестезия А.Рембо – буквы-в-цвет ограничена зрением, так как, если бы поэт имел в виду звуки, то должен был предоставить сочетание букв, компенсирующее различие между орфографией и фонетикой французского языка). Не избавляет от нечеткости и компромиссный термин «интра-модальная синестезия», так как он не объясняет, что и как именно образует общность каждого их совмещаемых планов восприятия. С другой стороны, выражение «звенящий голос», например, можно охарактеризовать как синестетическое, если допустить, что в опыте и культуре речь человека и звуки среды рассматриваются как две изолированные модальности (значимостные системы сенсорного структурирования).

Отношения между понятиями «модальность» и «модус» в контексте сенсорного восприятия следует здесь оговорить особо. Традиционное понимание модальности отталкивается от моделей, заложенных западной физиологией и медициной [19], которые воспроизводят и приравнивают субъективные ощущения к известной анатомии органов чувств (знание о слуховых, зрительных, вкусовых рецепторах и т.д.). На это можно возразить, что в повседневном существовании редко когда приходится «только смотреть» или «только слышать», но почти всегда – использовать свои физиологические возможности в общей совокупности (в синестетических комплексах), перцептивно или апперцептивно. Модальность как таковая, вероятнее всего, представляет собой форму логики [16], ориентирующую рефлексивное мышление и коммуникацию, лишь косвенно связанную с непосредственной «практикой жизни» (именно в таком относительном смысле я и использую этот термин в данной работе). В дополнении ко всему, спорное число модальностей (пять? шесть? двенадцать чувств? [19]) еще раз ставит под вопрос легитимность и автономность этого понятия в исследовании синестезии.

Кроме того, с ранним опытом представители определенных этносов вырабатывают у себя навыки восприятия, т.е. общие для данной культуры ориентационные доминанты – сенсорные модусы, которые от культуры к культуре и от эпохи к эпохе могут совпадать или не совпадать. Например, одним из таких относительно изолированных и глубоко структурированных, ранних навыков человеческого восприятия является т.н. «фонематический слух» - способность четко воспринимать звуки речи на родном языке (даже в зашумленных условиях). Связан данный факт с тем, что речь и звуки среды имеют разную сенситивность восприятия, разную биосемиотическую нагрузку и разную перцептивную категоризацию (в восприятие речи входит, кроме того, визуальное наблюдение за артикуляцией), т.е., по своей сути – представляют собой яркий пример двух различных структурно-сенсорных модусов – установочных доминант с разными контурами сенсибилизации, формирующихся на основе определенной деятельности и чаще задействующих сразу несколько органов чувств в строго отработанной сопряженности (навык восприятия). Среди такого рода доминант также, для примера, можно назвать гаптическую сферу, музыкальность, чтение (визуальное распознавание символов), распознавание человеческих лиц и т.д.

Следовательно, в непротиворечивую трактовку синестезии необходимо включить понятие модуса в качестве субъективно переживаемого качественного плана сенсорного взаимодействия с определенным предметом с четко установленной задачей, и только относительный переход из одного такого среза в другой (смыслообразующую проекцию в иной модус) в рамках гносеологии конкретной культуры можно терминологизировать как синестетическую интеграцию. Такое понимание не только укажет на дифференциально-прагматический и контекстно-нормативный аспекты сенсорного взаимодействия (что расширит арсенал методологии эстетической критики), но и будет способствовать разработке нового интегрального понимания понятия «впечатления». Об этом и пойдет речь в следующей части данной работы.

Адаптивно-эпистемологическая функция синестетической интеграции
и динамика сенсибилизации

Согласно Ф.Ницше, метафора начинается с напряжения, ощущения недостаточности собственных способностей осмысления ситуации или явления. Многие, если не все философские понятия (эпистемные новообразования) инициируются в форме метафор. Можно заключить, что (пере)создание сопряжения с миром завершается образованием нового представления и подбором новой номинативной единицы из иной сферы опыта (которая, как было ранее сказано, сама меняет свою изначальную семантику). Оставив в стороне вопрос о допустимости образного выражения в определенной культуре (так, у амазонской народности Пираха непринято использовать фигуры речи, отсылающие за пределы непосредственного опыта), попробуем установить значения когнитивных образных переходов из одного перцептивного модуса в другой, а также определить их возможную адаптивно-ориентационную функцию.

По мнению М.Мерло-Понти переход из одного чувственного плана в другой сигнализирует о смене характера сопряженности с воспринимаемым миром. Необходимость выразить содержание одной модальности в терминах другой возникает тогда, когда сущностные, онтологические трансформации материальной воплощенности становятся для нас явленными [6]. Понятие «явленности» в феноменологическом смысле является ключевым, так как указывает на то, что эмпирическая фактура картины мира априори пронизана нашими собственными установками и возможностями.

Не упуская из вида возможную функциональную значимость интерсенсорного дублирования (полнота чувственной вовлеченности), анализ синестетической метафоризации для характеризации её функций и смысловой наполненности должен начинаться с определения иерархии и динамики сенсорных систем (сенсориума) в конкретной культуре (и даже отдельного индивида) и общей ориентационной значимости конкретных модальностей или модусов, вступающих в новый характер синхронизации.

Не углубляясь в конкретные детали (которым необходимо посвятить отдельную работу), для примера все же следует указать на определенные различия:

(1) деление на модальности/модусы;
(2) характер их выделенности;
(3) степень их дискретности и потенциал символизации.

Так, в рамках западного сенсориума зрение играет дистанцирующую, абстрактно-познавательную роль (истина как наблюдение), в то время как, например, в культуре Анло-Эвей сходную функцию принимают на себя кинестетические аспекты перцепции (истина как контактное присутствие) [18]. С другой стороны, (устная) речь в западной культуре характеризуется некоторой эфемерностью, неощутимостью формы, у Анло-Эвей речевой поток имеет статус, который можно было бы сравнить с отдельной сенсорной модальностью (тактильноподобной) [18].

В таком контексте кажется безусловным, что вектор синестетической метафоризации (например, из зрения в кинестетику или гаптику) будет обладать в сравниваемых гностических моделях различными адаптивными функциями и, в силу этого, отличаться смысловыми нагрузками (здесь, конечно, имеется в виду непосредственное, биосемиотическое значение, а не лингвистическое). При этом вторичный образ, традиционно называемый «источником» (source) играет, рационализирующую роль, конвергирующую контекст (т.е. предыдущий опыт) в эмоциональное переживание («впечатление»). Однако, подробный анализ такой трансформации (сверх-детерминированного смыслопорождения и эндогенного аффекта) выходит за формат данной работы. Тем не менее, чтобы продемонстрировать продуктивность выбранного подхода, кажется необходимым дополнительно указать на следующие фундаментальные закономерности, такие как взаимосвязь дискретности определенной («принимающей») модальности, её потенциал символизации и степень физиологической конкретности порождаемого (в ней) образа.

Степень дискретности/«лабильности» каждого конкретного модуса (в западном этногнозисе максимально: зрительных и слуховых; минимально: ольфакторных и кинестетических) прямопропорциональна потенциалу его символизации, в силу отсутствия однозначного смысла, непосредственно закрепленного за определенным «стимулом». Таким образом, при синестетической метафоризации, активирующей более лабильную (символическую) модальность, генерируемый образ (эпистема) сопряжен с большей отстраненностью и абстрактностью, тогда как модальность с меньшей дискретностью обладает и меньшей внутренней, «пошаговой» сенситивностью, что, тем самым, увеличивает степень относительной физиологической конкретности возникающего в ней образа (ср. синестетические зрительно-слуховые образы К.Бальмонта как пример первого типа и тактильно-гаптические у М.Горького – второго).

Важно отметить, что динамика субъективного переживания синестетической метафоризации, рассматриваемая с точки зрения Системы Перцептивных Символов (Барсало) в сочетании с теорией нормативных новообразований (Бикхарда), по сути, соответствует тому, что в физиологии ощущений получило название взаимной сенсибилизации, но обладает более индивидуализированными, социальными и ситуационными переменными. Так, С.В.Кравков утверждал, что «целостность организма сказывается и на функционировании органов чувств и потому характер возникающих ощущений и восприятий зависит не только от прямого, сейчас действующего раздражителя, но и от всей совокупности-прочих, непрямых раздражителей» [20]. В то время как взаимная сенсибилизация (координация ощущений) определяется как поведенческая переменная, в её трактовку стали включать и общее (прагматически-смысловое) состояние центральной нервной системы, соответствующее субъективныму опыту (субъективная психофизика). Одним из такого рода проявлений психики и является активная синестетическая метафоризация, что с новых позиций подтверждает понимание «органов чувств как анализаторов, у которых периферические, рецепторные и центральные (мозговые) процессы всегда связаны друг с другом». Кроме того, на такую возможную системную связь между синестезией и сенсибилизацией гипотетически указывал и проф.Б.М.Галеев [3].

Попытка заключения

Таким образом, в пределах формообразующих аспектов (структурирующих ограничений: языка, норм поведения, биологических границ и т.д.) кросс-модальная метафоризация представляет собой когнитивное проявление активной смены характера чувственного сопряжения человека и среды, т.е. изменение общего чувственного взаимодействия с определенным предметом или явлением за счет порождения в представлении об этом предмете дополнительных элементов иного структурно-сенсорного модуса. Субъективная значимость такой трансформации, на примере частного случая синестетического изменения характера перцепции (опосредованной значением синхронизации сенсорных модусов) складывается как из собственно физиологических функций сенсорных систем в целом (биологические пределы необходимого), так и – в большей степени – отношением между обобщенными культурной ситуацией значений по-новому синхронизирующихся модусов (семиотический смысл вероятного). В отношении наличного предмета восприятия подобного рода активное изменение доминант сенсорного структурирования может представлять собой процесс новообразования, тесно сопряженный со сменной когнитивных парадигм, включающих данный предмет (т.е. ре-категоризацией или «сдвигом рекурсивности»). Именно такой активный биосемиотический скачок складывает впечатление (феноменологизирует неопределенность), а его синестетическая разновидность в максимальной степени меняет характеристики сенсорной координации в виде эндогенного изменения контуров сенсибилизации.

 

Библиография:

1. Галеев Б.М. Синестезия в искусстве: "драма идей" или торжество предрассудков. В кн.: IV Росс. филос. конгресс. Т. 4, Философия и будущее цивилизации (тез. докл. и выступл.). – М.: Современные тетради, 2005, с.163-164.

2. Галеев Б.М. Кто должен изучать синестезию? В кн.: Ежегодник Рос. психол. общества. Материалы III Всероссийского съезда психологов. 25-28 июня 2003 г. - СПб, Изд СПбГУ, т.2, 2003, с.270-274.

3. Галеев, Б.М. Синестезия в иерархии взаимодействий в перцептивной системе. В кн.: Динамика и развитие иерархических (многоуровневых) систем: Науч. труды и материалы конф. – Казань: КГПУ, 2003, с.167-169

4. Rudrauf D. и др. From autopoiesis to neurophenomenology: Francisco Varela’s exploration of the biophysics of being. – Biological Research, 36, 2003, c.21-59.

5. Varela, F.J, Thompson, E. & Rosch, E. The Embodied Mind: Cognitive Science and Human Experience - Cambridge, MA: The MIT Press, 1991.

6. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. – СПб, 1999.

7. Thompson, E. “Sensorimotor subjectivity and the enactive approach to experience”, Phenomenology and the Cognitive Sciences, 4(4), 2005, c. 407-427

8. Noë, A. Action in Perception. - Cambridge, MA: The MIT Press, 2004.

9. Pecher, D., & Zwaan, R.A. Grounding Cognition: The Role of Perception and Action in Memory, Language, and Thinking. 2005.

10. Forceville, C., Urios-Aparisi E. (под ред). Multimodal Metaphor. - Berlin & New York: Mouton de Gruyter, 2009

11. Barsalou L.W. Simulation, situated conceptualization, and prediction. Philosophical Transactions of the Royal Society of London: Biological Sciences, 364, 2009.

12. Bickhard M.H. Process and Emergence: Normative Function and Representation. В кн.: Seibt J. еd. Process Theories. – Dordrecht, 2003, с.121-155.

13. Gibbs R. ed. Cambridge Handbook of Metaphor and Thought.- Cambridge, 2008.

14. Davidson, D. What Metaphors Mean, 1978. Переизд.: Inquiries Into Truth and Interpretation. Oxford, Oxford University Press, 1984.

15. Kövecses Z. Metaphor in Culture: Universality and Variation. – Cambridge, 2005.

16. Jonas, H. (1966), The Phenomenon of Life: Toward a Philosophical Biology, Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 2001

17. O’Regan, J.K. & Noë, A. (2001), “A sensorimotor account of vision and visual consciousness”, Behavioral and Brain Sciences, 24(5), pp. 939-1031

18. Geurts K.L. Culture and the Senses. Bodily ways of knowing in an African community. - Berkeley, Los Angeles, London, University of California Press., 2002.

19. Howes D. ed. Variety of sensory experience. – Toronto, University of Toronto Press, 1991.

20. Кравков, С. В. Взаимодействие органов чувств. – М., 1948.


 

Назад в раздел "Лаборатория"